duolanduo

Свежий урок

2007-12-02T20:57:37Z

Уважаемые слушатели!
Вот сканы следующего урока, номер двенадцать.
Темы: "Говорим об учёбе" и "Говорим о погоде"
http://pics.livejournal.com/duolanduo/gallery/00011z7q

Алеся Сергеевна

Полезные ссылки

2007-11-28T14:14:17Z

День добрый!
Предлагаю вашему вниманию список полезных ссылок на интернет-ресурсы, посвященные изучению китайского языка, истории и культуре Китая:
http://www.internetpolyglot.com/russian/lessons-zh-ru - уроки китайского языка
http://yazyk.net/page.php?id=62 - ЧТО НУЖНО ЧИТАТЬ ИЗУЧАЮЩЕМУ КИТАЙСКИЙ ЯЗЫК
http://www.studychinese.ru/ , http://www.studychinese.ru/articles.php?cat_id=1
http://www.lingvochina.ru/
http://www.bigchina.ru/ - основу проекта "Большой Китай" составляет каталог русскоязычных сайтов о Китае, который является одним из крупнейших каталогов "китайского" рунета
http://magazeta.com/ - отличный сайт о Китае, китайском языке, культуре и истории Китая, жизни в Поднебесной. Содержит ссылки на свободные для скачивания файлы: китайская музыка, фильмы, книги о Китае, программ по обучению китайскому языку
http://magazeta.com/chinese_books/2007/10/28/9-chinese-books/
http://magazeta.com/category/china/chinese_calligraphy/
http://eastmania.ru/ - портал для почитателей восточной культуры
http://eastmania.ru/article.php?sid=238 - раздел, посвященный Китаю (язык, культура и т.д.)
http://eastmania.ru/detail.php?ID=332 - ссылки на Онлайн словари китайского языка
http://www.tema.ru/travel/china/ - статья Артемия Лебедева о поездке в Китай
http://www.mykitay.ru/ - сайт "Я люблю Китай"
http://china.worlds.ru/ - тоже полезный сайт
http://www.kitairu.net/rus/ - всё о Китае в рунете
http://www.shu-ba.ru/ - китайский книжный клуб
http://www.kitai20.ru/ - сайт "Китай 2.0" - проводник китайской субкультуры
http://www.kitai-journal.ru/ - журнал "Китай"

Удачи!
галя.

Китайцы и психоделики

2007-11-24T20:22:51Z

Уважаемые слушатели!
Вашему вниманию предлагается еще одна статья А.А. Маслова о психоделиках в традиционной китайской культуре.

БЕЗУМСТВО ОПЬЯНЕВШИХ ДУХОВ

Странные лики духов проступали в видениях магов и медиумов китайской древности. Надев маску, поддавшись ритму ритуального танца, опившись соматическими напитками, человек терял ощущение собственного «я» и оказывался во власти странных ощущений, вступая в беседу с духами. По сути, то, что порою мы называем «религией», в эпоху Чжоу было не более чем видениями и экстатическим трансом, «спусковым механизмом» к которому чаще всего служил прием алкоголя и различных наркотических и психосоматических средств. Именно алкоголь или его заменители играли основную роль в ритуалах культа предков, а также в различных формах медиумизма и спиритизма, путешествиях в загробный мир и т. д. Огромное количество бронзовых сосудов для вина эпох Шан и Чжоу говорят, что обильные возлияния играли едва ли не основную роль в формировании состояния транса, столь необходимого для вступления в контакт с духами. Обширные сравнительные исследования показали, что алкоголь является одним из основных методов погружения в транс не только в ранней китайской культуре, но и в ряде других, например утаритской и палестинской начала железного века.

Следует признать, что во многом первый мистический опыт, выливающийся затем в структурированную религию, приходит как измененное состояние сознания под воздействием наркотических средств. Не было ни одной ранней культуры, которая не использовала бы в своем арсенале наркотические и психоделические средства, дающие прорыв в иную реальность. Шаманы и ме диумы приносили из «той» реальности опыт соприкосновения с запредельным, неясные образы, фантастические цвета бытия, невероятные ощущения. Они говорили об абсолютно ином бытии, находящемся рядом, буквально на расстоянии глотка опьяняющего средства. И все же выразить и передать свой опыт путешествия в иной мир было невозможно, человеческий лексикон просто не способен вместить описания тех ощущений, что не даны нам в посюсторонней жизни. И тогда в течение столетий разрабатывались способы введения человека в это состояние за счет иных средств, например долгих постов и лишения себя белковой пищи, молитв, концентрации внимания на конкретных образах божеств, что встречается в любой религиозной традиции. Однако все это уже — характерные черты значительно более позднего этапа развития цивилизации.

Собственно, любой ритуал начинался с приема вина. В момент жертвоприношения уездных князей общему предку в царстве Чжоу прежде всего наливают «доброго, мягкого вкусом вина».

Сам же обряд в символическом смысле заключался не в том, чтобы опиться самим, но в том, чтобы вдоволь напоить духов, а поскольку на каждом обряде присутствует непосредственный представитель духов («заместитель»), то именно он, выполняя обязанности медиума, принимал на себя весь алкогольный удар. А затем:

Закончено все — и великий, и малый обряд. И в колокол бьют, наконец барабаны звучат. Потомок сынопочтительный занял престол И вновь прорицатель искусный к нему подошел: Вещает, что духи упились довольно... И вот В величии своем замещающий духов встает И бьют барабаны и колокол духам вослед — Ушел заместитель, и духи уходят, их нет.

Примечательно, что здесь существует полная ассоциативная связь между заместителем духов и самими духами, которые присутствуют на ритуальном пиру жертвоприношений предкам: уходит заместитель — исчезают и сами духи. Здесь человек играет роль духа — выступает в виде медиума, принимая возлияния от его имени. По сути, именно он, а не духи, «упился довольно».

Заместитель духа всегда восседал на пирах жертвоприношений предкам и поглощал жертвенную пищу, тем самым полностью беря на себя роль духа. Существовал свой «заместитель» и у умершего человека во время похоронных обрядов, а в ряде деревень юга Китая и сегодня сына или ближайшего родственника покойного в момент погребального обряда называют именем усопшего.

Мы в точности не знаем, чем же опаивали себя древние китайцы в моменты ритуальных радений. Иероглиф «цзю» может быть понят и как «вино», и как «водка». Однако сама этимология «цзю» говорит, что китайцы подразумевали под этим нечто большее, чем дает нам европейский аналог. В древности этот иероглиф рисовался в виде кувшина с рисунком-маской посредине (скорее всего таоте), наполненного каким-то опьяняющим варевом. Таким образом, опьяняющее зелье наливали как бы внутрь самого духа, с одной стороны, освящая отвар, с другой стороны, поя духа, дабы «духи упились довольно». «Цзю» не обязательно должно было быть столь обычной сегодня для Китая гаоляновой водкой и, тем более, виноградным вином. Предположительно, это были различные наркотические отвары из трав, галлюциногены, психоделики и т. д.

В эпоху Шан-Инь и, вероятно, в период раннего Чжоу всякое жертвоприношение сочеталось с опаиванием соматическими напитками. Вообще, акт принесения жертвы не обязательно, как следует из источников, предусматривал заклание кого-либо, но, прежде всего, требовал вступления в связь с духами (а отнюдь не их «задабривания»). В «Шаньхай цзине», например, упоминается некая Гора Барабана и Колокола, где располагается жертвенник предков. На этой горе все духи угощаются соматическими отварами или «вином» (цзю). Барабан и колокол еще с древности являлись шаманскими инструментами для призвания или, наоборот, обуздания духов, и позже эта традиция прочно вошла в даосизм и буддизм. При входе в любой буддийский монастырь человека слева и справа встречают Колокольная башня и Барабанная башня, где висят эти инструменты.

Близко к этому стоят многочисленные сюжеты о том, как бессмертные сяни (особая категория священнослужителей в древности) регулярно пируют в священных горах Куньлунь с большим количеством цзю. Вообще, такое «пьянство» стало характерной чертой сяней, и довольно необычно выглядит, если под цзю понимать лишь некий алкогольный напиток. Однако все становится на свои места, если вспомнить, что под цзю подразумеваются любые опьяняющие и галлюциногенные напитки, в том числе отвары грибов, средства из конопли, напитки из гаоляна и т. д. Из потенциальных китайских «алкоголиков» классические Восемь даосских бессмертных (ба сянъ), отличавшиеся весьма либеральным отношением к приему цзю, превращаются в древних священнослужителей, входящих в групповой транс при помощи галлюциногенов.

Не меньше, чем алкоголю, древние китайцы уделяли внимание легким наркотическим средствам, например конопле, не случайно «Шицзин» включает немало стихов, посвященных сбору конопли.

Поскольку практически каждый акт традиционной жизни, например рождение, свадьба, похороны, сопровождался соответствующим ритуалом, то его важной частью являлись и обильные возлияния. На «алкогольный» характер указывает и ранний вид многих иероглифов, которые, казалось бы, мало связаны с винопитием. Например, понятие «сопровождать», «вступать в брак», «совпадать» раньше обозначало «готовить вино» и зарисовывалось в виде человека, стоящего на коленях и размешивающего что-то в высоком сосуде.

Вряд ли стоит считать, что древнейшая культура целиком базировалась на неумеренном приеме психосоматических средств, — сравнительные исследования показывают, что существовали нормы, формы и границы приведения себя в это состояние.

В отличие от древних ритуалов «пьяного общения» с духами, эпоха Тан (VII-X вв.) приносит уже эстетическое наслаждение состоянием опьянения. Рождается особая «культура вина» (цзю вэнь-хуа): вопрос не в том, как и какое вино пить, а в том, какое состояние испытывать в результате его приема. Творчество великих поэтов Ли Бо, Ду Фу, Бо Цзюъи ассоциируется с винопитием как моментом творческого толчка, а знаменитый Ли Бо, по преданию, утонул, «ловя луну в воде». Но сам исток этой культуры и даже переживание, обычно именуемое жу гиэнь — «вхождение в соприкосновение с духами», берет свое начало в древнем «опаивании духов».

Если соматические отвары и алкоголь должны были привести человека в транс и «выбросить» его сознание за пределы его физической оболочки, то особая ритуальная пища должна была породнить его с духами.

Пища — важнейший компонент ритуальной культуры Китая, она пронизывает всю жизнь китайца, и далеко не только как способ подкрепить свои силы. Собственно прием пищи в ритуально-символической цивилизации Китая очень редко связан с насыщением человеческой утробы, это, прежде всего, ритуал кормления духов, с которыми связан человек.

До сих пор гостя, особенно иностранца, первым делом стремятся усадить за обильное угощение, а прием пищи может длиться несколько часов — значительно дольше, чем деловые переговоры, предшествовавшие трапезе. Все это — отголоски архаической культуры Китая, нимало не изменившие своего содержания.

Все ритуалы жизненного цикла — рождение ребенка, похороны, свадьба — строились вокруг приема пищи. Именно момент «кормления» становился центром всякого праздника, и на это уходили

основные силы его участников. Примечательно, что все они, так или иначе, соотносились с обильным приемом пищи, по существу представляя собой церемонии приема пищи и вина по особым поводам. Тем и объясняется колоссальное количество самых разных сосудов для пищи и вина среди чжоу-ской бронзы — они были важнейшей частью «разыгрывания» ритуала цикла человеческой жизни.

Это был именно цикл — цикличность, круговорот жизни весьма явственно прослеживается во всех аспектах жизни старого Китая.

Как в древности, так нередко и сегодня инициация, переход человека во взрослое состояние, сопровождалась обильными возлияниями, готовилось много пищи для духов предков, для духов местности и очага, которые своим присутствием и добрым отношением должны были «удостоверить» рождение взрослого человека во всей полноте его качеств. Угощение получали все пришедшие на этот праздник взросления родственники, соседи. Еще пышнее обставлялась церемония свадьбы: здесь празднование длилось уже не менее двух дней, нередко крестьянские семьи полностью разорялись на этих церемониях.

Все, что связано со свадьбой, происходило на самом деле не на земле, а в мире духов, земные люди лишь разыгрывали некий ритуал, чтобы установить общение с потусторонним миром и получить одобрение на сам акт женитьбы. Ведь происходило нечто большее, чем заключение союза юноши и девушки, — в клан вступала некая персона (невеста), которая до этого находилась под покровительством своих духов и локальных божеств. Она меняла не столько семью, сколько тип духовного покровительства, и представлялось очень важным, насколько позитивно воспримут ее духи предков жениха. Таким образом, на земле разворачивался ритуал смены духовного покровительства, который и реализовывался в виде свадьбы.

Предварительно к родителям невесты приходил специальный посланец, который приносил дикого гуся (ритуальная суть его не до конца ясна, вероятно, он связан с ранними тотемными представлениями), взамен его поили и кормили. Так проходил ритуальный обмен дарами — столь важный для всей китайской культуры. Наконец, после улаживания всех формальностей, начиналась сама церемония свадьбы. Брак в Китае был всегда патрилокален: невеста переселялась в дом жениха. Первый день свадебной церемонии касался жениха и невесты, второй — невесты и ее новых родственников. Церемония начиналась в небольшой кумирне предков жениха, которые таким образом принимали девушку под свое покровительство и делали ее членом своего клана. Здесь же подносился и второй дикий гусь. После чего молодые переходили в специальное помещение, где готовилась особая пища для духов предков. Сама пища подносилась духам, но поедалась молодоженами — знак того, что они в момент священного праздника устанавливали прямую связь с предками и даже заменяли их в момент поглощения пищи. После этого молодых оставляли одних. На второй день жена приходила к родственникам мужа и подносила им пищу, сама же ела лишь то, что останется после трапезы; в ответ те угощали ее вином. Вино это предназначалось собственно не для молодой женщины, а для духов, которым она его и передавала.

Существовал также специальный комплекс ритуалов для нижнего уровня аристократии того времени, именовавшийся или — «ритуал и церемонии», однако его содержание остается неизвестным.

Похоронные обряды также включали в себя роскошный банкет, при этом считалось, что усопший лично присутствует за столом и вкушает пищу. Он становится посланцем в мир предков, и поэтому представляется крайне важным полноценно накормить его. Меню во многом зависит от благосостояния семьи, в древности самым простым блюдом была искусно приготовленная свинья, части которой готовились по-разному и подавались по отдельности. Также подавалась рыба, различные бобовые и разнообразные приправы. Все это вновь сопровождалось обильными возлияниями.

Вероятно, первоначально, в частности в эпоху Шан, вхождение в экстатический транс непосредственно связывалось с приемом различных галлюциногенных напитков, которые и обозначались современным термином «вино» (цзю). Однако приблизительно к X в. до н.э. в период Западной Чжоу прежде очень большое количество сосудов для вина и галлюциногенных отваров резко вытесняется сосудами для пищи, которые изготавливаются в основном в виде широких чаш или треножников. Очевидно, что меняется и сама форма ритуала: самоопаивание как форма «опаивания духов» уступает место безудержным пиршествам с «кормлением духов», и чаще всего это происходило при погребальных ритуалах.

По одному из отрывков «Шицзина» можно реконструировать, как это происходило в древности: сначала пищу пробовал некий «представитель» умершего, который символизировал его присутствие на банкете, затем мужчины вместе поглощали ритуальную пищу и покидали праздник. Женщины же приносили жертвенную пищу из печи, в которой готовилось угощение для банкета.85

Ритуал приема пищи, превращенный в «кормление духов», был событием бесконечно радостным, вокруг которого объединялась вся община, весь локальный социум. Он расставлял статусы — давал благодатную мощь местному правителю и напитывал его подданных энергией духовного мира, предоставляя им тем самым преимущества перед теми, кто не сумел откушать из одного сосуда с духами. Правители не просто имитировали или разыгрывали кормление духов, но непосредственно воплощали само принятие пищи, переживая за духов, насколько они будут довольны угощением. А поэтому духи могли наедаться и напиваться, как обычные люди, радоваться и гневаться.

Такие ритуальные кормления духовного мира были центром духовной жизни древних, поскольку это был удивительный и радостный момент соприкосновения небесного и земного, посюстороннего и потустороннего. Удивительным образом, говоря словами чань-буддийского мудреца Ма-цзу, «высшая радость обнаруживалась на дне котла», а физиологическое наслаждение от пищи оборачивалось радостью от встречи с чудесным.

Даже сам иероглиф «собрание» или «встреча» (хуэй) имел в древности «кулинарный» смысл: он зарисовывался в виде сосуда с приоткрытой крышкой, наполненного то ли мясом, то ли рыбой. Примечательно, что этот же иероглифов в чтении «кг/ам» обозначал и «радость», «ликование». А современный иероглиф «радость» (лэ) некогда также зарисовывался виде нескольких рук, поднимающих котел с пищей.

(Из книги: Маслов А.А. Китай: укрощение драконов. Москва, «Алетейя» 2003. стр.222-227 )

Урок 11 Стандартного курса

2007-11-19T19:07:00Z

Уважаемые слушатели! Урок, который мы сейчас проходим, здесь:
http://pics.livejournal.com/manage/gal?id=24
Пожалуйста, учите иероглифы!

китайская каллиграфия

2007-11-19T18:30:32Z

Дорогие слушатели!
Прошу прощения за некоторые технические задержки.
Для начала - статья известного китаиста А.А. Маслова о каллиграфии, бумаге, китайской письменности и обо всём, с этим связанным.

КАЛЛИГРАФИЯ: ОБРАЗЫ ИНОГО В ПОТЕКАХ ТУШИ

Истинным наслаждением вэньжэнь (людей культуры) стало занятие каллиграфией, но не столько как выписывание иероглифов, а как еще один способ соприкосновения с духами древних мудрецов. Китайская иероглифическая письменность самим своим истоком была связана с культурой магии и медиумных гаданий, и, несмотря на несколько тысячелетий существования, отголоски этого «письменного магизма» не только не были забыты, но многократно усилились в каллиграфии. Архаическая концепция каллиграфии, связанная с магией и умением переносить на бумагу «письмена Неба», лежит и в основе современной каллиграфии.

Интересно смотреть, как настоящий каллиграф пишет иероглиф. Точнее, самое примечательное — не само написание, но подготовка к нему. Каллиграф раскладывает чистый лист особой бумаги, долго и сосредоточенно растирает тушь в тушечнице, камень для которой привезен из «священных гор». Он придирчиво и неторопливо отбирает кисть, осматривая буквально каждый ее волосок. На это может уйти немало времени, однако еще больше времени ушло на само изготовление «четырех священных предметов» — бумаги, туши, тушечницы и кисти, о которых мы уже рассказывали.

Затем он погружается в раздумья, которые могут продолжаться очень долго, а могут, наоборот, занять лишь мгновения — все зависит от настроя и проявления внутреннего «волевого импульса» (и), готового излиться на бумагу. Один начинает ходить по комнате, монотонно раскачиваясь, другой поворачивается лицом к алтарю предков и что-то шепчет, третий спокойно и размеренно прописывает в воздухе образ будущих иероглифов. И затем в нескольких ударах кистью по бумаге он выплескивает свой настрой, свои чувства, свое вдохновение, рисуя целую иероглифическую надпись или просто один знак. И после останавливается — священнодействие закончено.

Иероглифика не имеет никакого отношения к той письменности, под которой в западной традиции принято понимать передачу слов на бумаге при помощи букв. В Китае то место, которое в других цивилизациях занимает письменность, отведено, скорее, рисуночной передаче образов мира. Их функции сомкнулись достаточно поздно, и, конечно же, сегодня иероглифическая письменность Китая служит тем же целям, что и буквенная письменность Запада.

Заметим, что в известной мере появление буквенной письменности, берущей свое начало в финикийской письменности, можно считать явлением уникальным. Сама типология составления слов из отдельных букв (иногда из слогов в случае силлабического строя) возникла в конкретной точке пространства и в относительно ограниченном промежутке времени, затем распространившись по всему миру благодаря своей логичности и легкости освоения ограниченного количества буквенных знаков. А вот древние культуры, например египетская, месопотамская, китайская, оперировали идеограммами — рядом символов или даже неких мифо-знаков, передающих образ мира, но не звучание. Это было связано с ранней функцией такой письменности — фиксацией священной информации, например результатов гаданий, деяний правителей. Со временем и в процессе угасания великих цивилизаций древности, сопровождаемым рационализацией священного, идеографическая письменность практически повсеместно канула в Лету. И лишь китайская иероглифическая система с некоторыми вариациями сохраняется до сих пор.

В истории каллиграфии не только как способа передачи информации, но как особого искусства, отделенного от создания литературных и официальных документов, выделяется несколько стадий. На первой стадии своего существования китайские иероглифы были связаны исключительно с сакральными функциями гадания. Первыми в период правления династии Шан, приблизительно в XVI-XIII вв. до н.э., появились надписи на панцирях черепах и на лопаточных костях быков, они носили в основном гадательный характер. Этот письменный язык называется цзягувэнь. По сути он представлял собой систему знаков, использовавшихся для коммуникации с духами, — первые иероглифы являлись особой формой петиции к духам.

Открытие цзягувэнь — самого раннего письменного языка Китая — можно отнести к категории исторических случайностей. В 1899 г. чиновник Ван Ижун занемог, и врач прописал ему толченые «кости дракона» (лунгу), которые издревле использовались для лечения всевозможных недугов. Внимательно вглядевшись в «драконьи кости», Ван обнаружил на них необычные узоры, которые при более внимательном рассмотрении оказались похожими на иероглифы. Его друг-ученый подтвердил, что это действительно могут быть какие-то очень древние надписи, которые сохранились еще от легендарных основателей страны. Позже такие кости с надписями были открыты в районе деревушки Сяодунь в уезде Аньян в провинции Хэнань, где располагалась предполагаемая столица Шан-Инь, и оказались самой ранней письменностью времен династии Шан.

С той поры было обнаружено около сотни тысяч различных панцирей и костей с надписями, которые содержали около 4500 различных иероглифов (количество немалое — в большом словаре сегодня содержится около 17 тыс., а для обычного чтения требуется около 4 тыс.). Впрочем, расшифровать удалось далеко не все: сегодня понятен и сопоставим с современными надписями смысл лишь 1700 иероглифов.13 Сотни таких костей сегодня хранятся в деревенских домах как священные амулеты, подделки под них в огромном количестве наводнили рынок, и даже специалист не всегда сумеет отличить фальшивку от подлинника.

Шанцы не случайно для нанесения надписей активно использовали именно

панцири черепах. Прежде всего, панцирь оказался удобен как почти ровная поверхность для гравировки и долгого хранения надписей. С другой стороны, именно черепаха ассоциировалась с определенным видом духов — не случайно многие духи той эпохи изображались в виде рептилий. И таким образом, письменный знак, «письмена Неба» в сознании людей были связаны с неким природным животным началом.

В Китае письменность с самого своего возникновения не служила для передачи и сохранения информации, она представляла собой небесные письмена, перенесенные на земную плоскость, то есть была одним из способов коммуникации человека и Неба. Не случайно надписи в большинстве своем имели гадательный характер и рассказывали о дожде, ненастьях, походах и урожае, а панцири параллельно использовались для гадательных целей. Для этого в панцире с обратной стороны проделывали сквозное отверстие, затем его бросали в огонь, в результате чего он покрывался различными трещинами, в основном проявлявшимися на внешней стороне. По конфигурации трещин и предсказывали различные события.

Древний знак-иероглиф был формой магического посредничества между миром людей и природными явлениями. Достаточно вспомнить, что первые знаки, напоминающие иероглифы «солнце», «луна», «гора», как свидетельствует археология, появились уже в эпоху неолита (например, Давэнькоу), а значит, уже в те времена шаманы предпринимали попытки космогонического управления стихиями, рисуя для этого священный прообраз, например, солнца и тем самым как бы обуздывая его силу.

До III—II вв. до н.э. единого стиля написания иероглифов не существовало, более того, местные писцы в разных частях Китая нередко создавали свои иероглифы, абсолютно непонятные людям других местностей. Воспринимаясь нередко как «небесные послания», такие иероглифы еще больше отделяли тайное знание от обиходного и повседневного. Кроме того, существовало и несколько типов написания, например, «язык надписей на металле» или на металлических барабанах (цзинъ вэнь), разные типы «древнего языка» (гу вэнь), объединяемые под названием «надписи большой печати» (да чжуан).

По преданию, стремясь объединить страну, первый император Цинь Ши-хуан-ди приказал своему чиновнику Ли Сы разработать единый стиль написания иероглифов, при этом запретив все остальные: так был создан унифицированный стиль письма «малой печати» (сяо чжуан). В отличие от знаков «большой печати», которые напоминали еще угловатые надписи на костях и камне, линии сяо чжуан прописывались более тонко, были более плавными и обязательно содержали в себе сочетание различных окружностей и дуг. Таким образом, появилась возможность именно «рисовать», выписывать иероглифы, что в конце концов положило начало искусству каллиграфии. Однако из-за их сложности знаки «малой печати» оказалось невозможно писать быстро, скорость же была крайне важна для составления официальных документов, составления и переписывания хроник, а поэтому следующим этапом развития каллиграфии стало создание нового стиля лишу — «официального стиля» письма (ли означает «мелкий чиновник»). По преданию, лишу был разработан чиновником и ученым Чэн Мяо (240-207 гг. до н.э.), который выступил против императора Цинь Шихуан-ди, за что и провел 10 лет в заточении. В тюрьме он и разработал новый стиль, правила которого легли в основу всех последующих каллиграфических стилей. Лишу содержал очень мало округлых линий, базировался на квадратной или прямоугольной форме иероглифов, написанных прямыми линиями, при этом вертикальные линии были несколько короче, а горизонтальные — длиннее.

На следующем этапе появился стиль кайшу или чжэншу, как правило называемый «обычным стилем», и, хотя сложно точно назвать дату его появления, скорее всего он был введен в оборот не раньше I в. Его начали активно использовать для составления официальных документов, именно на нем начиная с династии Тан (618-907) должны были писать экзаменационные сочинения кандидаты на ученые степени, и с небольшими изменениями кайшу до сих пор используется в повседневной жизни.

До открытия бумаги в Китае использовали два типа материалов: бамбуковые и деревянные дощечки и специально выделанный шелк. В небольшом количестве также использовались древесные листья и кора, тростник и кожа — материалы, значительно более распространенные в Египте, Индии и арабских странах. Бумага произвела настоящую революцию, и не только в Китае.

Первые типы китайской бумаги изготавливались из многих компонентов, основными из которых являлись волокна растений — до этого они обычно использовались как надежный оберточный материал.

В «Истории династии Хань» («Хань шу») упоминается некий уникальный материал, называемый сити, который якобы изготавливался из шелка и шерсти. Трудно сказать, правда ли это: такой материал не обнаружен, да и технология его изготовления неизвестна. Археологические находки свидетельствуют, впрочем, о другом: ранние трактаты писались на материале, изготовленном из волокон джута с небольшим добавлением хлопка. Собственно это и был «предок» бумаги.

Новое слово в технологии изготовления бумаги сказал ученый Цай Лунь, живший при императорском дворе в период династии Хань. Будучи человеком неординарным, знатоком многих даосских рецептов и предписаний, он путем многочисленных опытов находит новый, значительно более прочный состав для письма. При этом он использует все, на что раньше человеческий глаз не обращал внимания. Дело в том, что обычно материалы для письма стремились изго тавливать из того, чему приписывались сакральные свойства или на чем лежала печать особого благородства. Именно поэтому использовался, например, шелк и бамбуковые стебли — излюбленный символ китайских эстетов. Цай Лунь же подходит к делу скорее как прагматик, нежели эстет. Он смешивает пульпу дерева, кору, джутовые волокна со старыми одеждами и порванными рыболовными сетями. Китайское сознание с его абсолютно утилитарным взглядом на вещи быстро преодолевает разрыв между сакральным и профанным. Великое открытие — бумага — оказывается созданной из мусора, идущего на выброс.

Вновь полученный материал получился на удивление прочным и по многим своим свойствам превосходил как бамбук, так и шелк. Прежде всего, он оказался значительно дешевле и проще в изготовлении. Безусловно, его «сопротивляемость» времени была значительно меньшей, чем, скажем, у шелковых книг, но общедоступность стала решающим фактором — бумагу могли изготавливать даже в кустарном производстве. Именно это предопределило стремительный рост письменной литературы различного рода: трактатов, центральных и местных хроник, народных рассказов и религиозной литературы.

Как видно, своим рождением бумага частично обязана даосским методикам. Те же самые методики повлияли и на создание некоторых стилей каллиграфии. Магический фактор в иероглифике еще больше усилился под воздействием даосизма, особенно его оккультно-мистических форм, практиковавшихся последователями школы «Высшей чистоты» (Шанцин) в горах Мао-шань. И здесь написание иероглифов вновь обращает человека к самым глубинным истокам «каллиграфической магии» — иероглифы выписывались в состоянии мистического транса. Не сам даос, но духи, что пребывали в его теле, водили его рукой, он впускал этих духов в себя, позволяя им проявиться в виде причудливых потеков туши на бумаге, образующих иероглифы. Это и именовалось шэньцзы — дословно «священный знак» или «знак духов».

В IV в., спасаясь от северных варваров, на юг Китая, за реку Янцзы перемещается часть китайской интеллектуальной элиты — вэньжэнь, «люди культуры». Здесь они, испытывая влияние южных мистических культов, порождают поразительный конгломерат, как бы возвращая понятие культуры-вэнъ к его изначальному смыслу — медиумному считыванию «небесных письмен».

Так рождается один из самых необычных и высоко ценимых стилей каллиграфии — цаошу, «травяной стиль». Свое название он приобрел из-за того, что выписанные им знаки напоминали траву, гнущуюся под ветром. Цаошу выработался как «порывистый» стиль, которым даос-медиум записывал свои ощущения в момент транса, и одним из его основателей был даосский наставник, считавшийся магом, Ян Си (IV в.). Цаошу представляет собой особый канонический вид скорописи, причем человек, знакомый с китайской письменностью, но не знающий законов написания цаошу, вряд ли поймет написанное.

Цаошу и не призвано передавать суть иероглифа или его очертание, это скорее зарисовка миропереживания каллиграфа, слепок с его сознания, которое находится со состоянии жу шэнъ, то есть «вступления в дух» или «соприкосновения с духами-шэнъ».

Этот экстатический стиль превыше всего ценили многие великие каллиграфы, уже не принадлежавшие непосредственно к даосской среде, но также входившие в транс во время написания своих свитков, среди них прежде всего великий Ван Сичжи, а также Се Ань, Су Линъюнь, Ми Фэй (XI в.). Ценность цаошу заключается в том, что этот стиль является строго индивидуальным, его нельзя подделать или научиться ему по прописям — это яркая вспышка сознания, выплеснувшаяся на бумагу. Часть иероглифов в этом случае оказывалась написанной как бы частично, порою даже знаток не мог различить сути написанного. Впрочем, она и не была важна, ведь надпись представляла собой зарисовку духовных видений и в этом смысле ничем не отличалась от изображений, созданных «размывами» и потеками туши, в живописи.

На этом фоне выделяются два каллиграфа, ставших символом иероглифической традиции Китая: Ван Сичжи (303-361) и его сын Ван Сянчжи (344-386), прозванные «двумя Ванами». Считается, что никто не смог превзойти их ни по выразительности письма, ни по воздействию их мастерства на внешнего наблюдателя. Откуда же черпали вдохновение «два Вана»? Очевидно, одним из его источников был мистический транс, методы которого проповедовала даосская школа «Тяньшидао» («Путь Небесных наставников»), чьими последователями являлись оба каллиграфа.

Даже при жизни Вана Сичжи иероглифы, написанные им, считались бесценными, а для последующих поколений стали образцом для подражания. Свои заметки Ван Сичжи писал «беглым стилем» — синшу, стремительность и быстрота которого сочеталась с четкостью и ясностью линий. Его кисти принадлежит произведение «Ланьтин сюй» («Предисловие к Стихам, писанным в Ор-хидеевом павильоне») — антология стихов 42 известных поэтов, которые, собравшись как-то на Праздник весны в 353 г. в тени живописного Орхидеевого павильона, наслаждались вином и читали друг другу стихи. Ван Сичжи составил предисловие к этому уникальному поэтическому диалогу, которое ценилось не столько за изящное содержание, сколько за поразительное рукописное мастерство. Считается, что благодаря своей каллиграфии он сумел передать то настроение философской грусти и возвышенной веселости, которое царило среди поэтов.

Понимание каллиграфии как способа выражения запредельного состояния сознания сложилось, как видно, под воздействием именно южной даосской традиции. И она была принесена на север сразу же, как только началась новая, на этот раз последняя волна объединения Китая при династии Суй (581-618). В эпоху Суй и последующую Тан вновь с необычайной силой возрождается интерес к каллиграфии как особому способу выражения внутреннего состояния человека, который сумел уловить суть небесных письмен и способен перенести их на бумагу.

Во всем, даже в выполнении надписи, должно присутствовать естественно-спонтанное начало. Ми Фэй так объясняет эту идею: «Изучая каллиграфию, надо прежде всего обращать внимание на то, как держишь кисть. Это значит, что кисть должна лежать в руке легко, а пальцы должны быть естественно согнутыми. Движения должны быть стремительны, наполнены естественным совершенством и рождаться безо всяких раздумий».

К каллиграфу предъявляются требования не меньшие, если не большие, чем ко всем, кто «общается с Небом». В 687 г. выходит трактат Сунь Цяньли «Записи о каллиграфии» («Шу пу»), а в 1208 г. издается «Продолжение записей о каллиграфии» («Сюйшу пу») известного мастера Цзян Куя. Эти работы содержат особый свод канонических требований к истинному знатоку каллиграфии, которые по сути описывают состояние мага в момент его общения с духами. Так, каллиграф не может приступать к работе, пока не обретет полного душевного равновесия, не очистит и не умиротворит свое сердце и, самое главное, не почувствует рождение некоего волевого порыва, импульса, который проистекает из его глубины и «изливаясь на бумагу, дает форму бесформенному».

Позже из каллиграфии, как прежде из многих духовных учений, ушел явный мистицизм, хотя магическое начало, связанное с экстатическим переживанием самого акта «обретения тушью формы», живет до сих пор.

(из книги: Маслов А.А. Китай: колокольца в пыли. Москва, «Алетейя» 2003. стр.251-260)

классическая китайская проза - 2

2007-10-28T19:23:17Z

Дорогие слушатели! Вашему вниманию предлагается еще один отрывок из романа "Неофициальная история конфуцианцев". Если сцена суда была в основном сатирической, то здесь автор с удовольствием использует приемы фантастической и приключенческой прозы.

Го Почтительный разыскивает отца

…Взвалив свой узел на плечи, Го двинулся в путь. Несколько дней ему пришлось карабкаться по узкой опасной тропе, рассчитывая каждый свой шаг. Однажды вечер настиг его в местности, где не было никакого жилья. Наконец он увидел одинокого путника.

-- Скажите, пожалуйста, уважаемый господин, — обратился к нему Го, — сколько еще осталось до постоялого двора?

-- Больше десяти ли, — ответил тот. — Вам надо поторопиться, а то здесь по ночам бродит тигр. Будьте осторожны.

Услышав предостережение, Го Почтительный быстрее зашагал вперед. Тем временем стало совсем темно, но, к счастью, скоро из ущелья выплыл диск луны. Было пятнадцатое число, и поэтому луна светила ярко. Пользуясь этим, Го шагал вперед, пока не углубился в лес. Вдруг со страшным ревом, срывая листья с деревьев, налетел вихрь. На дорогу выпрыгнул тигр.

—Беда! — крикнул Го и бросился на землю.

Тигр потрогал его лапой и сел рядом. Го лежал с закрытыми глазами, притворяясь мертвым. Тигр отошел от него, вырыл лапой яму и положил туда Го. После этого он засыпал яму листьями и ушел.

Го видел, как тигр, отойдя на некоторое расстояние к вершине горы, повернул голову и посмотрел назад своими красными глазами, но листья, которыми была засыпана яма, не шевелились, и он наконец исчез. Го Почтительный выкарабкался из ямы и подумал: «Хотя эта тварь сейчас ушла, но она, несомненно, вернется, чтобы сожрать меня. Что же делать?..» Сначала он ничего не мог придумать, но вдруг ему на глаза попалось большое дерево, и Го, недолго думая, взобрался на него. «Только бы не упасть со страха, если тигр снова придет и будет реветь внизу», — подумал он про себя. И тут же ему на ум пришла еще одна мысль — снять с ног обмотки и привязать ими себя к дереву. После третьей стражи, когда лунный свет был особенно ярок, Го снова увидел тигра, за которым следовал какой-то зверь, белый как снег, с рогом на голове и глазами, горящими словно два больших красных фонаря. Что это за животное, Го не знал. Между тем зверь подошел совсем близко и сел, а тигр подбежал к яме, чтобы взять из нее добычу. Но добыча исчезла, и тигр остановился в замешательстве. Рассвирепевший зверь поднял лапу, мигом оторвал тигру голову, и тот бездыханный упал на землю. Шерсть у зверя поднялась дыбом, вид у него был очень страшный. Случайно обернувшись, он вдруг увидел человека на вершине освещенного луной дерева. Зверь остервенело ринулся вверх, но сорвался и упал на землю. Он прыгнул еще раз — между ним и Го оставался какой-нибудь чи.

«Настал мой конец», — подумал Го, но, к его счастью, на дереве был засохший сук. Последний прыжок зверя был настолько силен, что, падая, он задел за сук, который вонзился в брюхо животного. Придя в бешенство, зверь пытался освободиться, но сук все глубже входил в его живот. Зверь стал терять силы, и через некоторое время повис на суку мертвый.

На рассвете появилось несколько охотников с рогатинами и арбалетами для стрельбы в птиц. Увидав обоих зверей, они отпрянули в испуге. Но в этот момент с дерева послышался голос Го. Охотники помогли ему спуститься и спросили, кто он.

—Я простой путник, небо сжалилось надо мной и оставило мне жизнь. Мне надо идти дальше, наверстывать потерянное время. Возьмите себе этих тварей, отдайте их начальству, и вам хорошо заплатят.

Охотники накормили Го сухарями и оленьим мясом, пять или шесть ли несли его узел и только тогда простились.

Го снова взвалил на спину вещи и пошел вперед. Через несколько дней он остановился на ночлег в маленьком скиту, расположенном в горном ущелье. Монах, расспросив путника о том, кто он такой и откуда, приготовил еду и сел рядом с гостем у окна. Во время еды Го вдруг заметил какое-то красное зарево, словно от пожара.

-- Беда, пожар! — закричал он и в испуге отодвинул чашку.

-- Сидите и не беспокойтесь, — засмеялся монах, — это пришел Снежный брат.

После еды монах убрал чашки и, распахнув окно, обратился к путнику:

—Посмотрите, уважаемый гость.

Го поднял глаза — на горе сидел тот самый страшный зверь, которого, как сказал монах, называют пивань. Голова его была увенчана рогами, а один глаз помещался позади уха. От рева этого зверя на куски раскалывался лед толщиной в несколько чи.

—Это и есть Снежный брат, — повторил монах.

В эту ночь пошел большой снег. Снегопад продолжался весь следующий день, так что земля покрылась снежным покровом чи в три толщиной. Идти было невозможно, и Го пришлось остаться у монаха еще на один день. На третий день небо прояснилось, Го простился с монахом и снова пустился в путь. Поминутно спотыкаясь и скользя, он шел по горной тропе, по обеим сторонам которой низвергались горные потоки с ледяными глыбами, острыми, словно мечи. Стемнело, а Го продолжал медленно плестись вперед. Вскоре в тусклом свете, исходящем от снега, Го увидел вдалеке лес, среди деревьев что-то краснело. Пройдя еще с пол-ли, Го заметил человека, который подошел к этому месту и тут же свалился в горный поток. Го остановился и с некоторым сомнением в душе подумал: «Почему при виде этой красной штуки он свалился в воду?..»

Го стал смотреть внимательнее. Вдруг он заметил, что из-под красного предмета кто-то вылез, схватил вещи упавшего и снова спрятался. Го Почтительный, немного поколебавшись, решительно двинулся вперед.

Красным предметом оказалась прислоненная к дереву женщина с растрепанными волосами, в красном халате. У ее рта висела красная тряпка, очень похожая на язык. Со стороны казалось, что это повешенная. Под деревом стоял чан, в котором сидел человек.

Он выпрыгнул, но напасть не решился из-за грозного вида Го. Незнакомец сложил руки и произнес:

-- Путник, иди своей дорогой и не вмешивайся в мои дела.

-- Я уже видел твои проделки. Не сердись, может быть, я тебе смогу помочь. Кто эта женщина, наряженная, как мертвый дьявол? —спросил Го.

-- Это моя жена! — ответил человек.

-- Сними ее, — приказал Го. — А где твой дом? Пойдем к тебе и поговорим по душам.

Человек развязал веревку и выпустил женщину. Та привела в порядок свои волосы, сняла накладной язык, освободилась от кольца на шее, за которое привязывалась веревка, и стащила с себя красный халат. Показав на стоящий невдалеке от дороги дом с травяной крышей, человек сказал:

—Вот мое жилье.

Муж и жена провели Го в дом, усадили его, вскипятили чай.

—Вы идете дурным путем, — пожурил Го мужчину. — Ведь, пугая людей до смерти, вы нарушаете законы неба. Я сам несчастный человек, но когда я увидел, до чего вы дошли, мне стало очень вас жаль. У меня есть с собой десять лянов, я отдам их вам. Займитесь каким-нибудь делом и бросьте этот грабеж. Кстати, как вас зовут?

Мужчина поклонился и произнес:

-- Благодарен вам, странник, за помощь. Меня зовут My Най. Мы с женой были хорошими людьми, голод и холод довели нас до этого. Но теперь, с вашими деньгами, я брошу прежнее занятие. Как ваша фамилия, добрый человек?

-- Я из Хугуана, и зовут меня Го. Сейчас я иду в Чэнду.

В этот момент вошла жена My Ная и стала тоже благодарить гостя. Супруги собрали на стол и пригласили Го разделить с ними трапезу. За едой Го сказал мужчине:

—Для вашего ремесла нужна смелость, и вы, конечно, владеете оружием, но, мне кажется, не совсем умело, и многого вы не добьетесь. Я знаю приемы кулачного боя и ловко действую ножом. Могу научить вас всему этому.

Обрадованный My Най предложил Го остаться у него дня на два. Тот показал My Наю все известные ему правила борьбы, и бедняк стал называть Го своим учителем. На третий день гость твердо решил идти дальше. My Най положил ему в мешок сухарей и жареного мяса и взвалил его вещи себе на плечи. Пройдя более тридцати ли, он наконец простился с гостем и вернулся обратно, а Го с котомкой за спиной двинулся дальше. Через несколько дней сильно похолодало, подул встречный северо-западный ветер. Замерзшая горная тропа покрылась твердой скользкой наледью, похожей на воск. Под вечер Го услышал страшный рев тигра, доносившийся из пещеры. «Ну, видно, пришла наконец моя смерть», — подумал Го, когда тигр выскочил из пещеры, и, бросившись на землю, потерял сознание. Обычно тигры сразу пожирают людей, показавших свой страх перед ними. Но сейчас, видя, что человек лежит без движения, тигр не стал его трогать. Он приблизил свою морду к лицу Го и обнюхал его. Один волосок его усов попал в ноздрю человека, и Го оглушительно чихнул. Тигр в испуге подскочил, в несколько прыжков взлетел на гору и свалился в глубокий горный поток По краям его громоздились мечевидные льдины, по которым он не мог взобраться наверх и в конце концов замерз на дне ущелья.

Го поднялся и огляделся — тигра нигде не было.

«Какой стыд! Я снова спасся тем же путем, что и в первый раз», — пробормотал он и, взвалив вещи на плечо, тронулся в путь.

Добравшись до Чэнду, он узнал, что отец его стал монахом и живет в скиту, в сорока ли от города. Го пришел в скит и постучал в дверь. Старый монах открыл дверь и, узнав сына, отпрянул в испуге. Го Почтительный опустился на колени перед отцом и заплакал.

—Поднимитесь, уважаемый господин. Вы, очевидно, обознались. У меня нет сына, — проговорил монах.

-- Ваш сын прошел тысячи ли и наконец нашел своего отца, а вы не хотите меня признать! — рыдал Го.

-- Я уже сказал, что у бедного инока нет сына. Если у вас есть отец, ищите его. Почему же вы плачете?

-- Мы с вами не виделись много лет, но неужели вы не узнали своего сына? — воскликнул Го, отказываясь подняться.

-- Я малолетним ушел в монахи, откуда у меня быть сыну?

-- Если отец не признает сына, то сын должен признавать своего отца, — рыдал Го.

Бесконечные пререкания с Го вывели инока из себя.

—Как ты смеешь, бездомный бродяга, беспокоить меня? Живо уходи! Мне нужно закрыть ворота.

Но Го Почтительный продолжал стоять на коленях и заливался слезами.

-- Если ты не уберешься отсюда, я возьму нож и убью тебя, —вскричал монах.

-- Отец может убить сына, но я не уйду, — рыдал Го, распростершись на земле.

Рассвирепевший монах схватил Го обеими руками за шиворот, вытолкнул его и захлопнул ворота, не обращая внимания на крики.

Го, плача, долго стоял у ворот, но стучать больше не решался.

«Ну и ну! Отец, видимо, боится признать меня!» — думал он…

классическая китайская проза

2007-10-28T18:55:13Z

Уважаемые слушатели! Здесь - пример классической китайской прозы, отрывок из сатирического романа XVIII века "Неофициальная история конфуцианцев", написанного У Цзинь-цзы.
Это замечательное произведение поможет вам ощутить дух старого Китая во всей его духовитости :)

Тяжба Ню Пу-лана и его мнимой жены

…Сосед потащил Ню Пу-лана за рукав в глухой переулок и зашептал:

-- Ваша жена схватилась с какой-то женщиной.

-- Какой женщиной? — удивился Ню Пу-лан.

-- Только вы ушли, как к вашему дому подъехал паланкин с гостьей, а за ней подошел носильщик с вещами. Ваша жена встретила гостью и проводила ее в комнаты. Приехавшая заявила, что она ваша первая жена и хочет видеть вас. Ну, они и сцепились! Госпожа Хуан попросила меня разыскать вас.

Ню Пу-лана словно окатили ушатом холодной воды.

«Наверно, это мерзавец Ши Старая Крыса привез сюда первую жену», — подумал он в полной растерянности.

Но делать было нечего. Ню набрался храбрости и направился домой. У ворот он остановился и прислушался к крикам, доносившимся из комнат. Голос был незнакомый. Произношение выдавало в женщине уроженку Чжэцзяна. Ню Пу-лан постучал в дверь и, войдя в дом, столкнулся с ней...

-- Это мой хозяин! Что, это твой муж? Посмотри! — причитала госпожа Хуан.

-- Разве вас зовут Ню Бу-и? — спросила гостья.

-- Почему же мне не быть Ню Бу-и? Но мы с вами незнакомы, почтенная, — ответил Ню Пу-лан.

-- Я жена Ню Бу-и, — проговорила госпожа Ню. — Ты присвоил имя моего мужа, написав его на табличке у двери. Ясно, что ты его и погубил! Тебе от меня не отделаться!

-- Вот чудеса! В Поднебесной много людей с одинаковыми именами и фамилиями, — возразил Ню Пу-лан. -- Разве это доказывает, что я погубил вашего мужа?

-- А как же иначе? — воскликнула госпожа Ню. — Я была в ухуском храме Сладкой Росы, и там мне сказали, что муж уехал в Аньдун. Ты прикрылся именем мужа, подавай мне его!

Плача и причитая, госпожа Ню приказала своему племяннику тащить Ню Пу-лана в уездное управление, а сама отправилась туда же в паланкине. У ворот она встретила самого начальника уезда и выложила ему все свои обиды. Уездный Сян велел подать письменную жалобу. Тотчас же была составлена жалоба, и уездный приказал служителям задержать всех причастных к делу людей. Разбор жалобы был назначен на третий день в поддень.

Подошел день суда. Начальник уезда занял свое место и открыл присутствие. Первым разбиралось дело об убийстве отца. Буддийский монах, который выступал в роли истца, рассказал, как однажды, собирая в горах хворост, он увидел стадо коров. Одна корова с такой печалью посмотрела на него, что ему стало не по себе. Заметив, что из ее глаз текут слезы, он бросился перед ней на колени. Корова принялась лизать его голову, и слезы у нее полились ручьем. Поняв, что перед ним его отец, перевоплотившийся после своей смерти в корову, монах отправился к ее хозяину и принялся слезно молить его пожертвовать корову храму, чтобы можно было за ней ухаживать. Но тут один человек, живший по соседству, увел корову и зарезал ее. Поэтому сейчас монах пришел с челобитной и прихватил с собой в качестве свидетеля того самого человека, который пожертвовал животное храму.

Выслушав показания монаха, начальник уезда приказал говорить ответчику-соседу.

-- Дня четыре тому назад, — начал сосед, — монах притащил ко мне на продажу свою корову. Ну, я ее купил, да и зарезал. А он вчера ко мне опять приходит и говорит, что это-де был его отец в образе коровы и что мне надо прибавить еще несколько лянов серебра, так как он, мол, продешевил при продаже. Ну я, понятно, не
согласился — так он давай шуметь! А я слыхал от людей, что эта корова вовсе не его перевоплотившийся отец. Монах не раз уж занимался такими делишками: посыплет свою бритую голову солью, да на пастбище. Присмотрит себе корову пожирнее, встанет перед ней на колени, ну и корова, понятно, начинает лизать его плешину. А от
соли у нее слезы текут. Монах же говорит, что это его отец, и ну клянчить у владельца корову для пожертвования храму, Выклянчит, приведет домой, да и продаст. Это у него не впервой! Вот теперь возвел и на меня поклеп, Разберитесь, господин!

Начальник уезда обратился к человеку, пожертвовавшему корову:

-- Ты что же, отдал корову даром?

-- Я подарил ее и гроша с него не взял, — подтвердил тот.

-- Перевоплощение — это вещь весьма таинственная, и никто не может сказать, где здесь правда, а где ложь, — заметил уездный Сян. — Но если этот плешивый негодяй утверждает, что это и впрямь его перевоплотившийся отец, как посмел он продавать корову!

И возмущенный начальник уезда приказал дать монаху двадцать палок и прогнать его на все четыре стороны.

Вторым слушалось дело об отравлении. Истцом выступал Ху Лай — брат умершего, а обвиняемым был лекарь Чэнь Ань.

-- Как же лекарь отравил твоего брата? — спросил начальник уезда.

-- Брат заболел, и я попросил лекаря Чэня прийти к нему, — стал рассказывать Ху Лай. — Тот дал брату какое-то снадобье, а на следующий день мой брат потерял рассудок, бросился в реку и утонул. Наверняка его отравил лекарь.

-- А раньше они враждовали? — спросил начальник уезда.

-- Нет, вражды не было.

Уездный начальник приступил к допросу Чэнь Аня.

-- Что за зелье дал ты брату Ху Лая?

-- Старший брат Ху Лая простудился, и я дал ему жаропонижающего да всыпал еще туда восемь фыней растения сисинь. Дома же у него живет один родственник, этакий коротыш с круглой рожей! Так вот он стал болтать, что-де и трех фыней сисиня достаточно, чтобы убить человека. Разве сказано такое в фармакопее «Бэньцао»?¹Кроме того, больной бросился в реку и утонул только дня через четыре. Какое же это имеет отношение ко мне? Вы, господин, можете пересмотреть все четыреста лекарств, и среди них не найдете ни одного, от которого бы люди кидались в воду. Врачую я правильно. За что же он поносит меня? Разберитесь, господин!

— Конечно, он ерунду болтает! — воскликнул уездный начальник. — Ради спасения больного лекари не останавливаются даже перед тем, чтобы вырвать у себя на бедре мясо и дать его страждущему Разве они могут умышленно травить больных? Тебе, — обратился он к Ху Лаю, — надо было получше присматривать за больным и не позволять ему бегать к реке. При чем здесь лекарь? А ну, гоните истца в шею, чтобы он не смел больше лезть с такими жалобами!

Третьей была жалоба госпожи Ню. Она подробно рассказала, как из Чжэцзяна отправилась на поиски мужа в Уху, а оттуда поехала в Аньдун.

— Этот человек повесил табличку с именем моего мужа. С кого же спрашивать о муже, как не с него? — закончила она.

— Откуда это вытекает? — пробормотал начальник уезда.

— Господин Ню, вы когда-нибудь знали эту госпожу? — спросил он у Ню Пу-лана.

— Я никогда не видел ни этой женщины, ни ее мужа, — ответил Ню Пу-лан. — Она ворвалась в мой дом и стала требовать мужа. Это большое оскорбление для меня!

— Господина Ню зовут Бу-и, как и вашего мужа. В Поднебесной много людей с одинаковыми фамилиями и именами. Господин Ню не знает, куда делся ваш муж Поезжайте-ка лучше искать его в другом месте.

Но госпожа Ню продолжала причитать и настаивать, чтобы удовлетворили ее жалобу.

— Ну, ладно! Я сейчас пошлю двух стражников из ямыня, и те доставят вас в Шаосин. Подавайте в суд в вашем родном городе, а я не нахожу вашу жалобу обоснованной, — сердито воскликнул начальник уезда и, обратившись к Ню Пу-лану, добавил: — А вы можете идти домой.

¹ Фармакопея «Бэньцао» (-Корни и травы») — труд знаменитого врача Ли Шичжэня, жившего в династию Мин.

Экономическая география Китая

2007-10-28T18:40:52Z

Уважаемые слушатели! Здесь - главное, что нужно знать об экономике и географии Китая. Пожалуйста, хорошенько усвойте эту информацию!

Одна держава на карте – две системы в экономике

В восьмидесятых годах на карте республики стали появляться «специальные экономические зоны», которые заложили основу программы модернизации.

Китайская Народная Республика занимает территорию в 9,6 миллиона квадратных километров. Страна поделена на 23 провинции, пять автономных округов, четыре города центрального подчинения (Пекин, Шанхай, Тяньцзинь и Чунцин), а также два специальных административных района (Гонконг и Макао). В Китае - более трех десятков городов с населением свыше миллиона человек. Средний ежегодный прирост населения - тринадцать миллионов человек.

С точки зрения экономической географии Китай четко делится на три зоны: восточную, центральную и западную. Восточная зона (это в основном приморские провинции) — наиболее процветающий регион: объем промышленной продукции тут вдвое превышает аналогичные показатели центральной зоны и в четыре раза - западной. Экономическое расслоение дошло до такой степени, что некоторые аналитики всерьез говорят об угрозе распада Китая на богатое приморье и бедные внутренние провинции.

ки, мобилизации финансовых возможностей китайской диаспоры и обкатки механизма «одно государство -две системы» перед присоединением Аомыня (Макао) и Гонконга. На долю СЭЗ приходится более 27 процентов экспорта и 20 процентов всех

Западная зона, в которую входят Юньнань, Тибет, Синьцзян, Ганьсу, Шэньси, Цинхай, Нинся и Внутренняя Монголия, — вотчина традиционного скотоводства. Здесь нет сколько-нибудь значительного промышленного потенциала, а большая часть территории непригодна для земледелия. Запад Китая богат полезными ископаемыми (только в Синьцзяне - треть разведанных запасов нефти и природного газа в стране), но добыча их из-за колоссальных затрат практически не ведется.

Центральная зона с экономической точки зрения выгодно отличается от западной. В нее включают центральные провинции — от Гуанси на юге до Хэйлунцзяна на севере. Северные (Хэйлунцзян, Гирин и Ляонин) известны прежде всего своими нефтяными и угольными месторождениями, а также промышленными гигантами (здесь развито автомобилестроение, производство чугуна и стали, многоотраслевое машиностроение, кораблестроение, химическая промышленность). Южнее располагаются традиционные сельскохозяйственные житницы — Хэбэй, Шаньси и Сычуань (основные зерновые районы), а также Гуйчжоу и Гуанси-Чжуанский автономный район (здесь выращивают лучший в республике заливной и суходольный рис).

В начале восьмидесятых годов Китай стал создавать «открытые экономические районы и специальные экономические зоны» (СЭЗ). В числе первых, получивших этот статус, были Шэньчжэнь, Чжухай и Шаньтоу (провинция Гуандун). Позже к ним присоединилась Сямынь, а в 1988 статус СЭЗ получил остров Хайнань. Если самые первые зоны были в приморском поясе, то следующие (32 зоны «технико-экономического развития») в середине девяностых годов были образованы для того, чтобы стимулировать континентальные регионы. Особый статус получила «новая зона развития Пудун» (один из районов Шанхая), которая должна стать локомотивом роста всей дельты Янцзы.

За въездом и выездом в СЭЗ осуществляется административный контроль разной степени жесткости. Если в глубине Китая эти зоны относительно открыты, то, например, Шэньчжэнь оберегает внушительная ограда и пропускная система. СЭЗ создавались для привлечения иностранного капитала, увеличения экспортной выручки, мобилизации финансовых возможностей китайской диаспоры и обкатки механизма «одно государство - две системы» перед присоединением Аомыня (Макао) и Гонконга. На долю СЭЗ приходится более 27 процентов экспорта и 20 процентов всех предприятии с иностранными инвестициями, действующих в стране.

Тайвань в китайских статистических таблицах идет на последнем месте среди всех провинций. Такое место выбрано потому, что не вписывать остров в общий список нельзя по политическим причинам, но в то же время учитывать его показатели при оценке экономики Китая также не совсем правомерно. Тайвань сегодня — де-факто самостоятельное государство. По принципу«одно государство — две системы» сегодня живут Гонконг и Макао. На практике это означает полное самоуправление при передаче центру оборонных и дипломатических функций; такое положение сохранится в течение еще пятидесяти лет.

Журнал GEO, №9 - 2001

надеюсь, те, у кого все получилось, помогут тем, у кого что-то не получилось:)

2007-10-14T15:21:41Z

http://pics.livejournal.com/duolanduo/pic/000153wp
Потерявшаяся страница 3

http://pics.livejournal.com/duolanduo/pic/0000k58y
Потерявшаяся страница 10

Уважаемые слушатели! На этой неделе (17 и 19 октября) мы проходим:

Урок 4
http://pics.livejournal.com/duolanduo/gallery/0000sfcd

Урок 5
http://pics.livejournal.com/duolanduo/gallery/0000t8t9

еще немного упражнений по фонетике

2007-10-07T17:08:55Z

Глава третья "Стандартного курса" - здесь.
(в ней рассказывается о личных местоимениях, слове "хороший" и производных от него)
http://pics.livejournal.com/duolanduo/gallery/00006h02

написание графем, часть первая: основные черты

2007-10-07T16:22:35Z

Загружены первые страницы пособия The Most Common Chinese Radicals (самые распространенные графемы).
Весь материал в галерее или по ссылке:
http://pics.livejournal.com/duolanduo/gallery/000032d4
Загружено до вот этой вот страницы:
Вот так это выглядит:

Попытка номер один:)

2007-10-07T15:29:38Z

Загружен урок 1 учебника Standart Chinese Course издательства Пекинского университета (часть первая, книга первая).
В уроке - описание тонов китайского языка (на английском), фонетические упражнения, иероглифы "один", "пять", "рис", "лошадь" и др.
Весь урок - в галерее или по ссылке: http://pics.livejournal.com/duolanduo/gallery/00001h8z